Are you the publisher? Claim or contact us about this channel


Embed this content in your HTML

Search

Report adult content:

click to rate:

Account: (login)

More Channels


Channel Catalog


Channel Description:

olga_titova - LiveJournal.com

older | 1 | .... | 5 | 6 | (Page 7) | 8 | newer

    0 0

    Решила, невзирая ни на какую занятость, к каждой памятной папиной дате набирать и выставлять в Интернет рассказ. Потом я их переиздам, Бог даст. Все это в докомпьютерную эпоху написано.

    Мне хотелось именно этот. Он оказался не в той книге, где я ожидала его увидеть. Написан через год после выхода первой книги «Свежая краска». И вошел в книгу «И дальняя, и дальняя дорога» (Таллин, 1979). Запомнился отрывок из рецензии: «Неудачен, на мой взгляд, рассказ «Память». Конечно, встречаются среди нас и пустышки Люси, и Лизы, видящие смысл жизни в любимой работе, но….» Что ж, такие вещи тоже вспоминать забавно. А мне этот рассказ нравится. В нем многое знакомо. Поставнино – это Остафьево, село под Москвой, где прошло детство папы и тети. По преданию, его назвали в честь первых слов, сказанных по прибытии Пушкиным (вроде в гости к Вяземскому ехал, там имение Вяземского сохранилось по сей день, у папы об этом где-то написано подробнее). Пушкин якобы сказал слуге, взявшему его чемодан: «Оставь его». Лиза очень напоминает мою тетушку, хотя имя и профессия у нее от моей бабушки. Саша Земский – реальное лицо, тетушкин одноклассник, я его поминаю – воина Александра. История про «естественные надобности» тоже была, а вопрос, что это такое, задала как раз тетушка. Кто в кого был влюблен, не знаю, но думаю, что любовную линию папа выдумал: не было в той школе мальчишек, не влюбленных в Свету Титову! И уж точно Света Титова ни по кому не сохла: все сохли по ней! Образ Люси, полагаю, собирательный. Сложившийся из наших московских гостей Или папа решил так подшутить над тетушкой, поменяв местами Лизу с Люсей? Эх, уже не спросить. Сашу тетя вспоминала очень часто, как и другого одноклассника, Юру, но жениха ее звали Мишей. Все эти солдатики погибли. И память – вот это точно про нее! Всегда помнила. В последние годы мы вместе поминали их 9 мая.

    Ростислав Титов

    ПАМЯТЬ

    Люся прислала письмо: «Говорят, ваш город – рай для туристов. Я не турист, меня интересует другое. Прошлым летом в Таллин ездили на своей машине Василевские, достали у вас чудесный вязаный трикотаж ручной работы. Наша машина на приколе. Виталий вернется из экспедиции после двадцатого. Придется мне добираться поездом. Смешно, Лизок, я жена летчика, а ни разу не летала на самолете. Наверно, трусиха. Сообщу отъезд телеграммой. Встретишь?»
    Лиза не получала Люсиных писем лет шесть, но ей так хорошо был знаком этот почерк – решительный, почти мужской. Все тот же почерк в букве «т» – три ровные черточки, прихлопнутые сверху геометрически правильной горизонтальной линией.
    «Я не турист…» Когда они кончали школу, в сорок первом году, Люся оповестила всех: «Буду геологом. Или моряком: ненавижу сидеть на одном месте». Она стала фармацевтом. Позапрошлым летом, навестив Люсю в Москве, Лиза спросила: «Тебе не скучно заниматься микстурами?» Люся расхохоталась: «Что ты! Я уже и забыла это. Зачем? Шестой год она не работала.
    Странная терминология: «Машина на приколе». Все-таки морем пахнет.
    Лиза дочитала письмо. На полях была приписка: «Да, в моду входит керамика. У тебя есть знакомство по этой части?»
    Ни трикотажных, ни керамических связей Лиза не имела. Вообще круг ее знакомств ограничивался школой и библиотекой. Еще Лембит… интересно, как его оценит Люся. Вроде бы достойно: Академия наук.
    Лиза вздохнула, вложила письмо в конверт. Как странно: Люся не написала ни слова про Поставнино – сорок минут на электричке. А школу они там кончили вместе, и Люся уехала оттуда позже.
    «И все-таки мне очень хочется видеть Люсю, – подумала Лиза. – Очень хочется». Саша тогда смеялся, говорил, что на Люсин нос у природы не хватило материала, - получился не нос, а недоразумение. Но, очевидно, это недоразумение было достаточно милым, потому что влюбился Саша именно в Люсю…
    Лиза сидит, думает, вспоминает. Окно открыто. Липы цветут, даже днем доносится их тяжелый и нежный аромат. В Поставнинском парке тоже цвели липы. Их было так много, и Саша усадил Лизу на лавочку и долго рассказывал про Люсю – какая она цельная, устремленная. Будто Лиза не знала. Он не сказал ни слова про любовь: разве можно в семнадцать лет произнести «люблю» даже перед лучшим другом. Он всерьез считал Лизу лучшим другом.
    Как тяжело пахнут липы… Лиза закрыла окно. Сейчас придут заниматься мальчики – у них переэкзаменовка на осень.
    Неужели Люся все забыла?..
    И на вокзале, и пока они добирались в такси домой, и в первые бестолковые минуты дома ни разу у Люси не вырвалась хоть ненароком столь обязательная при встрече друзей классическая фраза: «А помнишь…»
    Внешне она была та же – быстрая, звонкая и категоричная.
    - Как ты обходишься без ванной? Я бы теперь не могла. Знаешь, я сначала горевала: наш дом у «Сокола». Но теперь это почти центр. А твой район далеко от центра?
    Лиза улыбнулась.
    - У нас не те масштабы. Тут не центр, но до центра пешком пятнадцать минут.
    - Очень мило у тебя. Деревья под окнами.
    «Сейчас вспомнит что-нибудь», – подумала Лиза. – Только почему просто «деревья»?
    - Липы. Как в Поставнино, помнишь?
    Люся что-то мурлыкала, разбирая чемодан.
    - Да, - рассеянно сказала она. – Вот мои гостинцы.
    Сверток в голубой бумаге, яркая обувная коробка.
    - Венгерский ситец тебе подойдет – желтый фон. Тут босоножки. Таких у вас наверняка нет, итальянские. У тебя же тридцать шестой?
    Лиза кивнула.
    - Вот видишь, я все помню.
    Она потянулась к Лизе, обняла ее.
    - Вот тут у тебя родинка, за левым ухом. Сашка смеялся над ней: чёртов знак…
    - Давай обедать! – прервала ее Лиза. – Ты с дороги.
    - Ну, нет! Идем в кафе. Немедленно. Ваши кафе гремят на всю страну, жажду познакомиться.
    Они посидели часик в «Москве» и погуляли, обойдя предварительно десяток магазинов, и Лиза опять усомнилась, помнит ли Люся по-настоящему прошлое, и опять сказала:
    - А помнишь, как ты кормила ребят хреном с черным хлебом? Они пришли с лыж голоднущие, а у вас как раз ничего не оказалось.
    - Разве?.. Ах, да… Смотри, неужели у вас носят сарафаны?
    Лиза пожала плечами.
    - Это сарафан? Нет, наверное. Просто платье с лямочками. Пойдем пешком, немного покажу город.
    Дома Люся сказала:
    - Как долго у вас темнеет! Обида, не застала белых ночей. Давай спать. Страшно устала.
    Она быстро уснула. Лиза лежала на диване, смотрела в окно, липы и теперь, ночью, заполняли, казалось, весь мир своим нежным и тревожным ароматом.
    Еще день Люся провела в Таллине. Впрочем, день прошел не в городе – на пляже в Пирита.
    - Ничего, – подвела итог Люся. – Тьма-тьмущая народу. Я бы на твоем месте не выползала отсюда.
    Лиза поправила прическу – тугие черные косы затянуты вкруговую. Саша прозвал ее за косы «Наталкой-Полтавкой». Так и осталась эта прическа, пережив все капризы моды.
    - Времени нет, Людочка. Сейчас с мальчишками много работы.
    - Глупо. Прости меня, но глупо. Нельзя поощрять лодырей. Кажется, школа должна развивать самостоятельность?
    Люсина прическа – особенная. Для Лизы, конечно. Волосы будто приподняты снизу и держатся каким-то волшебством, легко и воздушно.
    - Мальчикам трудно, я обещала подготовить их по арифметике.
    Люся повернулась на бок и пристально, «со значением», посмотрела на Лизу.
    - Лизочек, это не пример для подражания. Неужто у тебя нет никаких более естественных желаний?
    Лиза засмеялась – ей вспомнилась одна поставнинская история.
    - «Часовой не имеет права отлучаться с поста даже по естественным надобностям…»
    Люся покраснела, даже под загаром заметно.
    В девятом классе, в сороковом году, услышав эту суровую фразу, Люся смиренно подняла руку и спросила у военрука: «А что такое естественные надобности?» все грохнули, а Саша поднялся и ужасно серьезным тоном заявил: «Василь Василич, мы ей после объясним». Он вывел Люсю в школьный двор и показал на выкрашенное известкой сооружение: «Вот!» Саша был артистом, собирался в студию Завадского.
    - Это нечестно, Лизок. Не смей вспоминать о моих поражениях. Ведь в конце концов я по…
    - Пошли! – громко сказала Лиза. – От солнца уже нет толку.
    Люся тогда победила. Зачем вспоминать?
    Лиза так и не упомянула о Лембите, но и не заговаривала больше о прошлом.
    Они достали немного керамики – настенную вазочку, блюдо и еще какую-то вазу, похожую на похудевшую цаплю.
    - Зеленый или салатный цвет, – были последние слова Люси, когда поезд уже тронулся. – Запомнишь? У тебя была хорошая память.
    Это про кофточку, заказ Люси. Надо достать ей зеленую или салатную кофточку ручной работы.
    Лиза пошла с вокзала пешком. Паровоз вдали засвистел тонко и зовуще, лязгнули буфера. Звуки дальних дорог.
    У рекламного щита на площади Лиза остановилась. Люся права, нельзя жить такой домоседкой. Неестественно. «Завтра пойду в „Эстонию”».
    Эту эстрадную певицу Лиза знала. Поет между прочим, а вообще играет в драме и в кино. Хороший голос.
    Лембит? Позвать его? Он будет очень рад, если позовет, но не хочется почему-то… Нет!
    «Как меняет людей искусство», – подумала Лиза в зале.
    В фильмах актриса была моложе и тоньше, и красивее. Сосед слева, юный лейтенантик, разочарованно прошептал что-то своей спутнице.
    Как меняет людей настоящее искусство!
    Актриса пела сначала итальянские песни. «Мальчишка» – совсем затасканная вещица, а у нее получилась целая яркая новелла, кусок жизни, и этот «глупый и смешной Ромео»… его нет на эстраде, но будто он стоит тут и дуется, и глотает слезы. «Чучарелло», ослик, топает по горной знойной дороге, и вдруг – мимолетное быстрое движение рук, бесконечно верный, итальянский жест. Бедный ослик подпрыгивает, получив взбучку от оскорбленной хозяйки. «Купите фиалки!» Никто не хочет покупать, девочка безнадежно просит: «Купите…»
    Юный Ромео слева очарован, отбил ладони, кричит: «Браво!» Его спутница косится сердито и ревниво.
    Вышел конферансье. Артистка отстранила его легким движением и объявила сама:
    - «Москвичи».
    Лиза вздрогнула.
    Почему так сразу? «Москвичи» на афише значились во втором отделении.

    В полях за Вислой сонной
    Лежат в земле сырой
    Серёжка с Малой Бронной
    И Витька с Моховой.

    На Моховой старое здание университета. Серёжа Петров из их класса собирался поступать туда на физмат. Арон Григорьевич, математик, говорил: «Такая ясная голова рождается раз в столетие».

    А где-то в людном мире
    Который год подряд…

    «Их матери не спят», – шепотом торопится докончить Лиза. – Приеду – сразу пойду к Антонине Павловне».

    Свет лампы воспалённой…

    Сейчас в Поставнино электричество, давным-давно. А сорок первый год они встречали в школе, мобилизовали все домашние лампы. Саша читал отрывок из поэмы Кирсанова «Ночь под Новый век», напечатанной в «Комсомолке».

    Друзьям не встать…

    Как звенит этот голос, и слезы блестят на ресницах… Неужели это только игра?

    …в округе
    Без них идет кино…

    Лиза закрыла глаза. И снова прошептала, опережая артистку: «Я не замужем, Саша».

    Девчонки, их подруги,
    Все замужем давно.

    Сейчас конец, последняя строфа…

    Но помнит мир спасённый,
    Мир вечный, мир живой
    Серёжку с Малой Бронной
    И Витьку с Моховой.

    Конец. Люди хлопают, кричат. Певица вытирает платком глаза – настоящие слезы.
    - Антракт! – объявил мужчина в синем комтюме.
    Люди встают, стучат сиденьями кресел. Лейтенант держит девушку за руку, их пальцы переплелись. Они идут к выходу, и он говорит: «А что? Здорово?»

    Он тоже из спасенного мира – и он, и его милая, и Лиза, и эта певица, которая так талантливо плакала только что. И Люся. Все они должны помнить.
    Лиза пошла в парк. Снова липы, снова их тяжелый аромат. Море спит. Белые ночи кончились, но еще не стемнело. Зеленоватое светлое небо над морем. У них в классе тоже были свои «моряки». Вася Старченко хотел стать моряком – и стал. Под Новороссийском его катер наскочил на мину.
    «Так же нельзя», – говорит себе Лиза и встряхивает головой.
    Но кто-то должен помнить все! Всех. Каждую их улыбку, каждое слово, – тогда они оживают. А Люся сказала ей: «Это не пример для подражания».
    Никого нет рядом. Лиза тихо улыбнулась и смутилась. Очень интересно: оказывается, можно смущаться наедине с собой. Никого нет рядом, и никому она не признается, что действительно помнит каждое Сашино слово.
    Оставалось два дня до победы, и Саша вернулся бы в Поставнино. К Люсе.
    Пусть к Люсе. К своему Завадскому, к маме – к Антонине Павловне, к людям. К жизни. Оставалось два дня – и случайная пуля…
    Какая длинная дорога – через парк, по бульвару, мимо школы, на площадь – к дому.
    Далекий свисток паровоза, - будто зовет и обещает, что можно все догнать, все вернуть. Пахнут липы, сладко и тревожно…
    «Позвоню Лембиту. Неужели он не поймет? Поймет, он чуткий, умный. Скажу, что надо срочно».
    Лиза думает это уже на другое утро. И смотрит на мальчиков. Они решают задачку. Витя высунул язык – тяжко. Серёжа явно уже решил, быстро оглядывается и под столом тычет друга в бок: как у тебя?
    Витька и Серёжка. Вдвоем им двадцать два. Двадцать два было Саше в сорок пятом…
    - Хорошо, мальчики! На сегодня хватит. Завтра будем заниматься три часа. В пятницу я уезжаю.
    - Куда, Елизавета Семеновна?
    Серёжка обрадовался, что она уезжает: на футбол останется больше времени.
    Лиза понимает Серёжкины мысли и улыбается.
    - Я же в отпуске. Вы уже неплохо подготовились. Надо привыкать к самостоятельности.
    - Вы на курорт?
    Спрашивает Виктор, его мама в Ялте.
    - Нет, ребята. Хочу повидать школу, в которой когда-то училась. Может, и старых друзей найду.

    1962

    0 0

    http://www.pravoslavie.ru/put/52919.htm

    Если не удается быть на этой длинной службе, можно послушать онлайн. По этой метке, думаю, можно найти в моем жж и Царские Часы (а может, и без жж можно).

    0 0
    0 0

    http://strana.lenta.ru/ukraine/father.htm

    Прошу молитв о новопреставленном протоиерее Михаиле!

    0 0

    https://www.youtube.com/watch?v=dUGEsTwfnjM

    Вижу, что всем ближе песни типа "Родник".

    А мне - глубоко богословские и монашеские.

    И в любом случае интересно, как мы вроде как общаемся все эти дни после Пасхи с поэтом-затворником. Надо бы его поминать начать!

    Совершенно уникальный поэт - хотя все поэты уникальные, но не все - истинные христиане. А он - и то, и другое.

    0 0

    Передача "Угол отражения"на Радио 4

    http://r4.err.ee/runadal?ltime=16&paev=6#

    Сама книга

    Svetlan_kniga

    Юля Гончаренко, с которой мы работали вместе в прежние хорошие времена и которая верстала книгу, предложила не склонять имя Светика, чтобы его снова не обозвали Светланой:) Так я и делаю. Хотя Светик никогда не был против называния себя Светой!

    На презентации снова образовалось нечто вроде поминок. Или вечера "Между черемухой и сиренью". Мне пришлось явиться туда с аппаратом для мониторинга работы сердца, который мне поставили на сутки. Так и читала стихи вся в проводах (Ася сказала: "Ты можешь побыть киборгом"). Интересно, что покажет прибор - что было с моим сердцем, когда я вспоминала Светика и читала "Элегию"?

    0 0

    Купила вчера флакон валерьянки (недешево, но не дороже ж водки). Тетушкин рецепт! История была такая: приходит к адвокату Титовой дамочка вся в растрепанных чувствах, зареванная, трясущаяся, подавать на развод. О деле меж тем говорить не в состоянии, бессвязно захлебывается: "Он меня... А он у меня... А я без него... " (типа, пропаду).

    Адвокат Титова (боюсь, что немного феминистка, по тем временам мягкий вариант, - ну, в общем, женщина, убежденная, что без мужика прожить можно) характерно выпрямляется в своем кресле и заявляет:

    - Я вас буду обслуживать, только если вы купите сегодня же флакон валерьянки, будете пить двадцать капель три раза в день, через две недели приходите, будем начинать дело (надо думать, с разделом).

    Дама сначала повозмущалась, мол, не адвокатского ума совет...

    - Дней через десять, - рассказывала тетя, - пришла ко мне уже совсем другая женщина. Глаза ясные, руки не дрожат, плечи распрямлены! Говорит, знаете, помогает!

    0 0
  • 06/19/14--12:38: Article 14
  • Милый друг, ты, верно, влюблён,
    раз меня считаешь красивой.
    Это, видно, чудесный сон:
    наяву мне не быть счастливой.

    Только вот какая беда –
    невозможно поверить чуду:
    ведь красавицей никогда
    не была – и уже не буду.

    Хоть и рядом твоя рука,
    не смогу я признаться, открыться.
    Это если издалека
    посмотреть – молодая; на джинсах

    бахрома, на коленке – дыра
    (только ногу сводит от боли…).
    Мне давно отвыкать пора
    от наивной девичьей роли.

    Мне пора возделывать сад
    (ну, хоть дом привести в порядок).
    Только ты меня видеть рад
    посреди невсполотых грядок.

    Но со временем ты поймёшь,
    каково любить поэтессу:
    через год во мне не найдёшь
    ни признания, ни интереса.

    Не ругай меня, не суди:
    мы по-глупому сердцем влипли.
    Лучше в церковь мою приди,
    погляди на строгие лики.

    И тогда ты увидишь сам:
    это лето сделало с нами.
    Потому не лучше ли нам,
    милый друг, остаться друзьями?

    Так сама себе говорю
    (хоть немного к тебе обращаюсь),
    и за слабость себя корю,
    и прощаюсь, и не прощаюсь.

    0 0

    (Не слишком веселый рассказ, но вот к первой годовщине захотелось мне его выложить. Вторую часть папа, конечно, выдумал.)

    Итак, я сидел перед телевизором и огорчался. Мое любимое «Динамо» играло бездарно: казалось, футболисты с белой полоской по низу трусов никак не могли проснуться после сладкого послеобеденного сна, предусмотренного жестким спортивным режимом, и даже вездесущий Гершкович предпочитал рекомендованный светилами медицины бег трусцой.
    На двадцать третьей минуте второго тайма в прихожей раздался длинный настойчивый звонок. Жена гладила на кухне, но я все-таки подождал полминуты: а вдруг она проявит свойственные ей высокие моральные качества и самопожертвование?
    Когда звонок залился вторично, жена крикнула из кухни:
    - Ты что – оглох?
    Игроки вяло катали мячик. Угроз воротам – ни динамовским, ни торпедовским – не было никаких. Я поднялся и пошел в прихожую.
    На лестничной площадке стояла девочка лет семи, прижимая левой рукой к сердцу котенка, такого же светло-пушистого, как ее волосы.
    Я подумал, что ее зовут Катей. Очень она была похожа на какую-то обобщенную Катю. Хотя, возможно, мне это показалось потому, что я люблю это имя почти так же, как имя Ольга (Оля – моя дочка, которая уехала в пионерский лагерь).
    - Тебе кого? – спросил я.
    - Возьмите его, пусть он побудет у вас, – сказала девочка, протягивая вяло висевшего у нее на руке котенка, и я понял, что Кате хочется плакать.
    - Зачем он нам? – удивился я. – У нас уже есть кошка. Ее зовут Дуней. Сейчас она гуляет во дворе – черная, с белой грудью и животом.
    - Возьмите, – без надежды повторила Катя.
    - Это чей котенок? – поинтересовался я.
    - Мой!
    - Так отнеси его домой.
    - Мама не разрешает. – В голосе Кати прозвучала вековая тоска.
    - Она что – выгнала его?
    Ситуация мне все еще не была ясна.
    - Она не знает. Мне его подарили.
    - Кто? – Меня все более покоряло мужество Кати, стойко преодолевавшей страстное желание разреветься.
    - Там, – неопределенно кивнула через плечо девочка. – Во дворе.
    - А, так он чужой!
    - Нет! – Катя тряхнула головой. Он мой.
    Я оценил ее чувства и неуверенно посоветовал:
    - Ну, ты хорошенько попроси маму…
    - Я просила: пусть мы возьмем кого-нибудь, котенка или собаку…
    - А мама ответила: от них грязь и зараза? – На сей раз я говорил весьма уверенно.
    - Да. Они линяют, шерсть оставляют везде. Ковер пачкают. Мама говорит: я и так у вас прислуга.
    Я вздрогнул от этой знакомой фразы.
    - Так зачем же ты его взяла?
    Катя снова прижала котенка к сердцу.
    - Его выбросить хотели. Он хороший, голодный очень.
    Мне почему-то вспомнился Достоевский: хороший, так как голодный.
    - Прости, девочка. – Назвать ее Катей я так и не решился. – Нам хватит одной кошки.
    - Возьмите. Я утром его обратно заберу.
    Она посмотрела полными слез глазами.
    - Я покушать ему принесу…
    Как она догадалась, что я с детства имею эту слабость – жалеть маленьких и беззащитных созданий?
    Я молчал, хотя уже начал чувствовать себя негодяем.
    - А там кто живет? – с внезапной надеждой спросила она, очень быстро, торопливо даже.
    Я сообразил, что заторопилась она по двум причинам: чтоб я не успел закрыть дверь и чтоб она сама успела спросить, пока не расплакалась.
    - Там живет девочка Наташа. Но ей мама тоже не разрешает приводить животных. А в той квартире есть собака, щенок пуделя. А здесь, напротив…
    Я смолк. Напротив животных не было и маленьких детей тоже, но хозяйка той квартиры однажды выгнала за порог вернувшегося после дальнего морского рейса мужа за то, что он плохо вытер у входа ноги.
    - Я туда, ладно? – Катя показала на дверь, за которой жил маленький пудель. – Мурзик еще не умеет царапаться. Я туда, ладно?
    Мне стало нехорошо. И я отвернулся. И совершил, наверное, две самых больших подлости в жизни.
    Во-первых, я подавил в себе желание забрать у Кати серого котенка, найдя сразу и самооправдание: наша Дунька («Моя красавица!» - говорила жена, любовно глядя на спящую кошку) будет оскорблена.
    Во-вторых, я сказал Кате, стараясь не смотреть ей в глаза:
    - Да. Позвони туда. Может, и возьмут его до утра.
    Нет, была еще третья подлость. Я закрыл дверь, не дождавшись неминуемого отказа соседей принять на ночевку Мурзика.
    - Кто это? – спросила из кухни жена, и я ответил небрежным голосом:
    - Девочка какая-то. Просила оставить до утра приблудного котенка.
    - Так взял бы! – быстро сказала жена, и я промолчал.
    И подумал, что мне повезло с подругой жизни. Ведь и Дуньку жена подобрала во дворе – брошенную кем-то, одинокую.
    Я узнал о новом члене семьи, получив в дальнем море радиограмму: «Дома появилась веселая Дуня». И когда с чемоданом вошел через эту же дверь и увидел взъерошенную фигурку с горящими отвагой желто-зелеными глазами, то сказал: «Ну, здравствуй». И протянул кошке руку, а она подняла мягкую толстую лапу и смело положила на мою ладонь.
    Когда я вернулся к телевизору, динамовцы уже сквитали гол, но меня это не слишком обрадовало.
    А вечером я долго не мог уснуть, все думал и гадал, как там обошлось у Кати дело с ее котенком.
    Уже начинались белые ночи, сквозь щель в занавеске окна проглядывало прозрачно-светящееся небо. И мне подумалось почему-то о космосе – как там холодно и пусто, и одиноко, и на миллиарды миллиардов километров нет ничего живого. Живое только здесь, у нас, на Земле.
    Тут за окном потемнело, и зашелестел по стеклам, по крыше холодный, как всегда в это лето, дождь.

    *
    Когда Катя вышла из дома на улицу, она все еще не плакала. Котенок не шевелился, пригревшись у нее на груди, и девочка чувствовала, как в его хилом теле ровно и часто стучало.
    Катя подошла к своему подъезду. Ей оставалось подняться на второй этаж и позвонить. Но сначала надо было оторвать от груди котенка и положить его на землю.
    Катя заплакала – беззвучно, осторожно, чтобы не потревожить котенка. Однако она не могла сдержаться и несколько раз всхлипнула.
    Мимо проходили люди.
    Сначала прошли три веселых мужчины средних лет. Они просто не заметили Катю, один громко сказал: «Ну, мы дали сегодня!»
    Затем в обнимку, шаркая подошвами по асфальту, прошли парень и девушка с одинаковыми длинными волосами, и девушка сказала: «Смотри, она плачет!» А парень засмеялся и запел: «Девочка плачет: шарик улетел…»
    Еще прошла старушка с авоськой, взглянула и ворчливо буркнула под нос: «Вот люди – так поздно детей отпускают!»
    Катя стояла и плакала. Над крышами домов угасало небо. Слева, с запада, надвигалась черная страшная туча.
    Катя вытерла свободной правой рукой слезы и повернулась спиной к дверям своего дома.
    В заднем дворе продуктового магазина громоздились пустые картонные ящики. От густой листвы большого каштана и нависшей крыши старого сарая здесь было темно и жутко. Орудуя одной рукой и ногами, Катя сдвинула два ящика и уселась на них.
    Она сидела так и, успокаивая и поддерживая сама себя, тихонько шептала котенку: «Спи, Мурзик, спи!»
    Прошло два часа. Кате захотелось и расхотелось есть, и временами, когда в темном закоулке раздавался какой-нибудь звук, становилось так страшно, что она крепко закрывала глаза, но потом она привыкала к страху и осторожно открывала глаза, а в теплом теле Мурзика все так же ровно и четко стучало.
    А потом тревожно зашептались листья над головой Кати, зашелестела и сдвинулась груда картонных коробок. Налетел ветер.
    В углах двора клубились, сгущаясь, тени, и Кате казалось, что там оживают, начинают шевелиться неведомые дикие чудовища.
    Она судорожно прижала котенка. Мурзик пискнул и выпустил тонкие немощные коготки, и это как-то успокоило девочку.
    - Не бойся! – сказала она погромче. – Сиди тихо. Мама утром уйдет на работу, я тебе поесть принесу.
    И тут же Катя услышала мамин голос. Оттого что он был не сердитый, а отчаянный, полный беспокойства и тоски, этот голос не испугал ее – наоборот, обрадовал, такой родной голос, появившийся, чтобы спасти их.
    - Катя, Катюша, Катюша! – звала мама совсем близко.
    - Я здесь, мама, я здесь! – закричала Катя, вскакивая.
    - Где, где… Почему ты… сюда? – Мама задыхалась.
    Она была уже рядом – обняла Катю и тотчас вскрикнула:
    - Что такое… Катя, что у тебя?
    Катя молчала, опустив руки, и котенок повис у нее на плече, поджав голый, как у крысы, хвост.
    - Кошка? – теперь в голосе мамы не было страха, только брезгливость и негодование.
    - Брось, выбрось…
    Мама схватила котенка. Он зашипел.
    Мама рванула его в сторону, и когти Мурзика царапнули Катино плечо.
    - Ой! – вскрикнула Катя. – Больно!
    Мама оторвала наконец котенка и швырнула вниз. Он скатился по упавшему набок ящику, прижался к его гладкому борту, затаился.
    - Он меня поцарапал! – плаксиво сообщила Катя.
    - Ах, так! – Мама нагнулась, высмотрела место, где прятался Мурзик, и изо всех сил ударила туда носком туфли.
    С коротким, сразу прервавшимся криком котенок отлетел к стене сарая и шлепнулся об нее.
    - Идем домой, милая, ох, боже, я вся измучилась! – Мама обняла Катю и повела к выходу из двора.
    - Гадкий! – крикнула сквозь слезы Катя. – Еще царапается!

    *
    Я ошибался, думая, что космос пуст на миллиарды километров. Как раз в этот момент над нами, там, где уже нет воздуха и не может быть никакой жизни, пролетали люди.
    Земля под ними, не освещенная Солнцем, лежала в черноте, и люди направили вниз жерло чуткого инфракрасного прибора. На маленьком экране квадратиками, прямоугольниками и овалами светлели участки, более теплые, чем соседние. Прибор улавливал тепло.
    Это был новейший, очень чуткий прибор, и люди, если бы захотели, могли бы заметить нагревшуюся за день крышу продуктового магазина и крошечное, едва светящееся пятнышко рядом.
    Котенок умирал, но в нем, затухая, еще билось маленькое горячее сердце.

    1976

    Из книги "И дальняя, и дальняя дорога"

    0 0
  • 08/17/14--13:17: Article 12
  • Грибные дождики, однако,
    и в небе радуга видна,
    и я ищу на небе знака:
    нужна ему я? Не нужна?
    В ответ на это над церквушкой
    двойная радуга встаёт,
    там свечки продаёт старушка,
    она меня не узнаёт.
    Ей невдомёк, что до рожденья
    я посетила этот храм
    на Пасху. А теперь знаменья
    прошу, взывая к небесам.

    0 0
  • 09/03/14--09:41: Article 11
  • - У вас есть деревенские яйца?

    - Да, вот эти, и эти, и эти - свободно гуляющие...
    - Свободно гуляющие яйца? Как это возможно?

    Не сразу поняла, что имелись в виду свободно гуляющие куры.

    0 0
  • 10/18/14--13:29: Article 10
  • А на рынке (мне, конечно, ясно:
    нету лета, отгремели грозы)
    продают стреноженные астры
    и слегка простуженные розы.

    - Ты всё молодеешь с каждым годом, -
    говорит он мне. И это греет
    душу в ожидании погоды,
    что остудит - холодом повеет.

    Покупаем чеснока пакетик
    и цветы, чтоб отнести их в школу,
    и прощаемся, совсем как дети:
    пара слов, казалось бы, весёлых.

    Всё, уже пора; а вечер близко:
    мы проспим весь день под шум косилок,
    но ведь будем вместе в зоне риска,
    чтоб однажды я его спросила:

    понимаешь ли, дружок, что это
    истины момент в нелепой жизни,
    что дано нам на излёте лета
    всю её принять без укоризны?

    ..А на рынке - осени раздолье,
    мы плоды земные созерцаем
    и не ищем больше лучшей доли,
    ту, что есть уже, благословляем.

    1 сентября 2014

    0 0
  • 11/13/14--16:34: Article 9
  • Памяти Кати Ласточкиной, хорошего человека и замечательной исполнительницы украинской песни

    В ясном небе чёрточки белые,
    словно чья-то подпись несмелая,

    будто знак: в земле ее тело,
    а сама – взяла и взлетела.

    Улетела в небо, как ласточка,
    девушка с фамилией ласковой.

    Люди говорят: как же так,
    в тридцать лет - бывает ли рак?

    Говорят: собрали бы денежки,
    так спасли б в Израиле девушку.

    И куда же смотрит ваш Бог?
    Был бы добрым – вылечить мог!

    Хуже воровства эта жалость:
    даже сто для вечности – малость.

    Не корите Божию власть,
    ведь душа, она же – сбылась.

    Да и все мы знаем немало:
    как она при жизни блистала

    тонкою своей красотой,
    так конец ее – непростой,

    точно в духе мучениц-дев.
    Так она, уже похудев,

    Улыбалась, тайно скорбя,
    а жалела нас – не себя.

    Есть ли благородней конец?
    Верю я: заслужен венец.

    Прямо к Богу, Катя-Катюша,
    ангелы ведут твою душу.

    Мы боимся смерти, а смерть –
    может быть, не бездна, а твердь,

    может, не конец, а начало.
    ..Песня саксофона звучала,

    были и объятья, и слёзы,
    на могиле свежие розы,

    Лийва, Лийва, жёлтый песок,
    в кронах сосен неба кусок.

    А на небе – чёрточки белые,
    словно чья-то подпись несмелая.

    13.11.2014

    0 0

    Рассказ моей дочери о знакомстве историка с директором (Ася учится в печально известной Tallinna Kesklinna Vene Gumnaasium, которую образовали из ее гимназии Juhkentali и Центральной гимназии). Теперь школа живет "на два дома".

    Историк опаздывает на урок. Директор тем временем решил нанести визит в здание гимназии Juhkentali. Периодически он посещает школу, в которой не всех еще знает.

    - Что вы тут делаете?
    - Урока ждем, - отвечают ученики.
    - Почему нет учителя?!
    Тут вдруг приходит учитель Андрес (Ася это рассказала по-эстонски, т.к. учитель эстонец, но у меня почему-то эстонские буквы не печатаются). Директор ему:
    - А вы кто?
    - Я учитель истории.
    - А почему вы опаздываете?!
    - А вы... кто?
    - А я - директор школы!!!

    Невозмутимый эстонец отвечает:
    - See on vaga tore! (Это очень хорошо!). Прошу прощения. эстонские буковки печататься не хотят.

    0 0
  • 01/01/15--00:54: Article 7
  • А за окном уже так чётко -
    рассветный воздух голубой.
    Дезодорант, зубную щётку,
    шампунь и крем - в пакет, с собой.

    Возможно, это пригодится
    в другом каком-нибудь походе,
    что будет жизни на исходе,
    но вдруг успею и помыться.

    Друзья всю смену помогали,
    и было весело, когда
    мы уходили, убегали
    с завода, словно навсегда.

    0 0

    Мокрый снег на Крещение – это вина и расплата,
    за постылое, грязное прошлое смутный ответ.
    В тёмный омут соблазна толкнула ты друга и брата
    и подругу и крестницу; и оправдания нет.

    Как вы с нею вдвоём опорочили лучшего друга,
    как на всю его жизнь наложилась дурная печать,
    Не расскажет тебе эта мокрая зимняя вьюга,
    лишь придётся самой за содеянный грех отвечать.

    Тает снег на дворе; под помазанье люди подходят,
    нескончаема очередь к тем, кто даёт благодать.
    И любовь из тебя так тоскливо по капле исходит,
    посмотри, скоро нечего будет ни взять, ни отдать.

    И надежда одна – впереди ещё много Крещений,
    много времени будет обоих друзей отмолить.
    Впереди ещё много трудов, покаяний, падений
    и, возможно, восстаний, чтоб прошлое восстановить.

    Мокрый снег на Крещение – это предчувствие Пасхи:
    несмотря ни на что, покаяния двери открой.
    Даже здесь – обещанье небесной немыслимой ласки:
    кто неправедно жил, может хоть умереть как герой.

    2006-2007

    0 0

    Кораблик в городе, где кто-то
    ещё не найден – и забота
    вчерашняя, как тень, как сон,
    как ночь, прошедшая в неволе,
    кораблик нашей лучшей доли
    Над проводами вознесён.

    Здесь в простоте не скажут слова,
    и старый фартук мне – обнова,
    и круг подруг, и вдруг – пойму,
    когда уже не водка греет:
    молчанье Светы и Андрея
    рассеет мрак и скроет тьму.

    Весь дом – в разрозненных открытках:
    вот обведённый чёрной ниткой
    прозрачный профиль; акварель
    ложится газовым платочком,
    и прежде чем поставлю точку,
    проникнет в комнату апрель.

    Конец 1990-х, Таллинн

    0 0

    Это, видно, мне снится:
    море цветов кругом,
    и моя выпускница
    в платьице голубом.

    Словно год, пролетели
    эти двенадцать лет.
    Рядом – лёгкие тени
    тех, кого с нами нет:

    верной бабушки Светы,
    деда Славы; и я
    чувствую: близко где-то
    баба Еля моя.

    Та, что здесь обучала
    самых младших ребят,
    правнучки не застала,
    но стоят они в ряд

    рядом с бабушкой Фирой,
    рядом с Асей и мной.
    Разлетятся по миру
    дети; их путь земной

    будет долог и светел,
    хочется верить; нам,
    хоть и скучать по детям,
    но любить их и там.

    Небо вспыхнуло - или
    передал нам привет
    горсткой лагерной пыли
    ставший, русский мой дед?

    Светлые лица, улыбки,
    аплодисменты, цветы…
    Жизнь не всегда ошибка,
    понимаешь ли ты?

    0 0

    ***



    Опять за окнами бело, следы запутает метель,

    И не уютно без меня бродить ночами,

    Пустое место за столом и несогретая постель,

    Такие мелочи, но все-таки печалят.



    Лихое время - пропадаем ни за грош,

    Любого можно заменить, лишь только свистни.

    Вы вспоминайте обо мне не потому, что я хорош,

    А потому, что я был частью вашей жизни.



    ***




    Все безусловно было интереснее

    Лет двадцать пять до нынешнего времени,

    Стихами думали и говорили песнями,

    И каждый день был Нобелевской премией!



    Весна была- что надо, то распустится,

    И летом жарко, и в тени прохлада...

    А нынче что? - туманы да распутица...

    Ни то, ни сё... Но жить-то как-то надо!





    ***




    Как мне не нравится, что вы больны не мной,

    А этою банальнейшей ангиной,

    Что мы проходим ресторанов мимо,

    Лишь до аптеки и назад домой...



    Что вместо итальянского вина,

    Вы пьете эту мерзкую микстуру...

    Вот угораздило ж влюбиться в ДЕВУШКУ

    Что в холод не надела ниЧЕГО!






    ***

    Искореняем вредные привычки-

    Ложимся спать чуть раньше, чем обычно,

    Не пьем вина, не курим папиросы,

    Не задаем дурацкие вопросы,



    Не рубим лес, не пользуемся мехом,

    Не гонимся за славой и успехом,

    Не рвемся из провинций жить в столицы

    И в разговорах не теряем лиц...



    Стараемся поменьше выражаться,

    Хотя порою трудно удержаться,

    И покупаем в транспорте билеты!

    Вы можете представить себе это?!



    Снимаем обувь, заходя в квартиру,

    И за рублем не гонимся по миру,

    Погашен свет, не капает вода,

    И любим женщину... Одну и навсегда!





    ***

    От наркоза видимо, вот дела,

    Я увидел черного ангела,

    Даже двух, уж если быть точными,

    И ведь ясным днем, нет бы ночью бы....



    Я спросил- ну что, мне уже пора?

    Или может ждать это до утра?

    Мне бы как-то чуть больше времени-

    Ну подогнать седло там, да стремя бы...



    Отряхнув свои крылья черные,

    Мне сказали ангелы ласково-

    Ну до чего же вы, люди, нервные,

    Ну что ж вы верите всяким сказкам-то?



    Бережем мы тебя, от всего храним,

    От проблем несем, между странами...

    А что черные? Так белый цвет полнит,

    Да и за модой следим... Ну что ж тут странного?!

    0 0
  • 12/05/15--21:57: Новые стихи
  • Совсем недавно, третьего числа,
    я видела над домом птичью стаю.
    Летят они, не знающие зла...
    И дочка моя тоже улетает.

    На юг лежит опасный их маршрут,
    ведь Англия сопоставима с Крымом,
    в счастливый край, где так они споют,
    как никогда не петь в местах родимых.

    И всё же что-то тянет их назад,
    сюда, домой, на хутор Тыну Яани*,
    и дочь моя вернётся, говорят,
    но я не верю этим предсказаньям.

    Раз вылетела птичка из гнезда,
    то навсегда: не огорчайся, мама!
    И пусть неотвратимы холода,
    она летит уверенно и прямо.

    Она, конечно, не забудет дом:
    стихи, картины и кота в окошке…
    И мы с котом ее как гостью ждём,
    грустим, но право же, совсем немножко.

    Я не одна, я всё же не одна:
    мяукнет кот, нальёт соседка супу,
    и чашу одиночества до дна
    не выпила ещё; а плакать глупо.

    В субботу в скайпе поболтаем мы,
    расскажет дочка, что сказал ей тьютор...
    А посреди белеющей зимы
    настанет день - поеду я на хутор.

    И будет даль заснеженных полей,
    и будет небо, сосны и синицы,
    (а вовсе и не хуже журавлей!),
    и крепкий сон, и чистая страница

    какой-то новой жизни и судьбы,
    которую я испишу стихами,
    и вновь с усердьем Божией рабы
    я к Господу приникну со словами:

    дай только выжить в этой маете,
    не попрошу ни почестей, ни хлеба,
    пускай звенят синицы на кусте
    и сосны стройные глядят на небо.

    Не нужно мне ни славы, ни побед,
    пусть никаких не удостоюсь премий,
    за всё спасибо! Охрани от бед
    и помяни, когда наступит время.

    Сентябрь - декабрь 2015

    * Тыну Яани – хутор из сказки эстонского писателя Карла Ристикиви «Пернатый народ», родина эстонских ласточек.

older | 1 | .... | 5 | 6 | (Page 7) | 8 | newer