Are you the publisher? Claim or contact us about this channel


Embed this content in your HTML

Search

Report adult content:

click to rate:

Account: (login)

More Channels


Channel Catalog


Channel Description:

olga_titova - LiveJournal.com

older | 1 | .... | 3 | 4 | (Page 5) | 6 | 7 | 8 | newer

    0 0

    С утра идет дождь, и вспоминаются переводческие байки на эту тему...

    В романе "Поющие в терновнике" (который я люблю, ну и что, что некоторые считают его бульварным чтивом, я считаю, это семейная сага, а семейную сагу трудно испортить) Джастина (дочь главной героини Мэгги) называет своего друга Лиона Мёрлинга Хартгейма, за которого все никак не решится выйти замуж, "Ливень".

    Лион сначала сопротивляется прозвищу, а потом привыкает. Год назад я посмотрела фильм по этому роману. И с удивлением обнаружила, что в фильме героя зовут не Лион, а... Райнер! Смысл прозвища остался прежним, ведь Джастина говорит по-английски Rain.

    Восхитилась находчивостью переводчика!

    А мой современник Игорь Котюх ничего об этом не знал. Переводя книжку "Украденный оранжевый велосипед" (она вот-вот будет сдана в типографию), он думал, какой русский эквивалент придумать для имени девочки Саду. Саду - по-эстонски осадки, дождик. Сначала Игорь назвал ее Мжица (есть такое диалектное слово).

    Я решила, что слово слишком редкое, и предложила Игорю назвать девочку Динкой - Динка-Дождинка.

    Прозвище на сей раз домыслили, думал Игорь долго, но в итоге мой вариант прошел.

    И книжка о приключениях юных детективов из тартуского Супилинна - Мари, Рейлики и Динки - скоро появится в библиотеках.

    0 0
  • 02/09/14--13:35: Коллеге-поэту
  • В.П.

    Я обещаю, друг прекрасный мой,
    что я не позову тебя домой.

    На кухне никогда не посидим
    мы под стихи про белый керосин,

    не поцелуемся, и чаю не попьём,
    и песен не послушаем вдвоём.

    Не нужно бытовухи никакой:
    едва к плечу притронуться рукой,

    и хватит мне на пару выходных
    находчивых и метких слов твоих.

    Не покажу пробоину в стене,
    кота-мурлыку; и, сдаётся мне,

    пока я тут задумчиво сижу,
    всё наперёд тебе я расскажу.

    Потом – домой по утренней росе,
    но мы не станем поступать, как все:

    расстанемся на остановке той,
    где наш роман останется мечтой.

    Ты всё поймёшь, что я хочу сказать…
    Зато ведь и узлов нам не вязать,

    зато и не уедем на вокзал.
    Пригрелись тут, как ты вчера сказал.

    0 0
  • 02/20/14--06:46: Вспомнилось
  • Однажды я читала это в Питере в очереди (студенткой еще). Заглядывает через плечо бабуля и возмущается:

    - Стыд-позор какой! Что она читает! Как телу без сорочки!

    А теперь поздравляю этим стихотворением Аню Бельскую с днем рождения!

    У человека тело
    Одно, как одиночка,
    Душе осточертела
    Сплошная оболочка
    С ушами и глазами
    Величиной в пятак
    И кожей — шрам на шраме,
    Надетой на костяк.

    Летит сквозь роговицу
    В небесную криницу,
    На ледяную спицу,
    На птичью колесницу
    И слышит сквозь решетку
    Живой тюрьмы своей
    Лесов и нив трещотку,
    Трубу семи морей.

    Душе грешно без тела,
    Как телу без сорочки, —
    Ни помысла, ни дела,
    Ни замысла, ни строчки.
    Загадка без разгадки:
    Кто возвратится вспять,
    Сплясав на той площадке,
    Где некому плясать?

    И снится мне другая
    Душа, в другой одежде:
    Горит, перебегая
    От робости к надежде,
    Огнем, как спирт, без тени
    Уходит по земле,
    На память гроздь сирени
    Оставив на столе.

    Дитя, беги, не сетуй
    Над Эвридикой бедной
    И палочкой по свету
    Гони свой обруч медный,
    Пока хоть в четверть слуха
    В ответ на каждый шаг
    И весело и сухо
    Земля шумит в ушах.

    С сайта http://www.inpearls.ru/

    0 0

    У меня нет никаких идей, никакого мнения, но я, конечно, в ужасе, потому что Киев был некогда очень любимым городом, с ним связано мое крещение, там я встретила свою первую Пасху, и там живут многодетные православные друзья молодости. Прошу молитв о здравии и безопасности Ирины с чадами и Александра, Марины с чадами и Виталия.

    Монахи в Лавре сейчас, наверное, крепко молятся...

    И вот что вспомнилось... Вот интересно: поэт знает, против Путина он или против Януковича? Или просто чувствует? Хотя нет, Мандельштам знал, что он против Сталина. А я даже этот пост ставить боюсь. Вдруг мне кто-то даст по башке за то, что я не уверена, кто прав? Но ради молитв за друзей ставлю.

    Как по улицам Киева-Вия
    Ищет мужа не знаю чья жинка,
    И на щеки ее восковые
    Ни одна не скатилась слезинка.

    Не гадают цыганочки кралям,
    Не играют в купеческом скрипки,
    На Крещатике лошади пали,
    Пахнут смертью господские Липки.

    Уходили с последним трамваем
    Прямо за город красноармейцы,
    И шинель прокричала сырая:
    - Мы вернемся еще, разумейте!

    (1937)

    0 0

    Такую новую метку я задумала по подсказке моего редактора поэта Владислава Пенькова. Прихожу я к Владу обычно с табаком и стишками. Я ему - максимум два-три, он мне - десять. Сегодня публикую его цикл, посвященный советскому детству в Мурманской области. Монолог Витька мне особенно близок!

    1

    Какой-то Энск, сплошные снегири,
    закат чернилен, а рассвет - гуашев.

    Вот девочка, которая горит
    щеками, лбом и именем Наташа.

    Какой-то Энск, а между нами - Ви....
    (всё! не могу! слезьми полны глазницы,
    едва я вспомню о своей любви -
    о "навсегда", о пламени, о "снится".)

    В моём грудном горячем снегире
    четыре года, но каких! спартанских,
    а всё-таки вибрирую как нерв,
    когда "у нас сегодня будут танцы".

    И значит, задыхается винил
    и штопает игла рванину песен.
    ( А я уже заочно обвинил
    себя в небезобидном интересе. )

    Облаплю косолапую её
    приговорённой к варежке рукою.
    И вот уже наставница орёт:
    "А ну, Пеньков! Веди себя спокойней!"

    А что покой? А это то, что снится!
    Я ухожу поплакать в туалете,
    в последний раз целуя рукавицу
    моей любви в её четырёхлетье.

    2

    Сосланный в ангину и Сахару,
    а ещё - в ковра переплетенья,
    за бесшарфность принимаю кару,
    окружённый воздуха скрипеньем.

    Совы по ковру летают глухо
    и не ухом слышу я, а страхом,
    как скрипит воздушная старуха
    и бушует в сахарнице сахар,

    стелет за барханчиком барханчик,
    заметает города и веси.
    "Что такое? Владик, ты - обманщик."
    Страшен, лихорадочен, но весел

    пик болезни. Он меня - подбросил
    в голубое небо туарегов.
    Над ордой дальневосточных сосен,
    над искусством лагерных побегов

    я сбежал как вряд ли кто-то смог бы
    из тенет привычки и натуры.
    И смакую солнечные смоквы
    огненной своей температуры.

    3

    Детство, что было батонным,
    манным, молочным, жалким -
    обратилось бетоном
    кулака-коммуналки.

    Словно в тетрадке в клетку
    каждый знал своё место.
    Ненавидели - метко.
    Били не слишком честно.

    Снег ковылял устало,
    кровь рябинила свежий.
    Женская "часть"кричала,
    видючи драку: "Режут!"

    Лихость точа о челюсть
    чужака не из наших,
    детство моё наелось
    снежно-кровавой каши.

    Махач, и -врассыпную
    всею кодлою скорой,
    если во двор,бликуя -
    "мусоровоз"со "скорой".

    Тихо сходились после,
    пахло ведь - керосином.
    Были такие, что постриг
    лагерный относили.

    Эти-то мне - с усмешкой -
    "Ах ты, волчонок малый.
    Бьёшь без того, чтобы мешкать".
    Я мурлыкал от славы.

    Значит, прощайте, манка,
    детства кулак разжатый,
    девочки со скакалкой,
    плюшевые медвежата.

    Вот оно - с а м о е э т о .
    Я из почётной псарни:
    Восьмидесятый, лето -
    Владик бухой, как парни.

    4

    Во дворе ребята пели -
    газировкой била злость.
    Словно маятник, качели
    воздух резали насквозь.

    Мысли пьяные кружили
    по сто раз один куплет.
    Это - было. Это - жили.
    С той поры немало лет

    провалилось, утопилось,
    удавилось на ремне.
    А короче, всё приснилось
    и растаяло во сне.

    В том числе и то, как Лена,
    забавляясь от души,
    говорила: "Постепенно.
    Не елозь и не спеши".

    То, как стал мне горьким кляпом
    "водки оп!"до гула жил.
    Как Медведь лохматой лапой
    восемь разом уложил.

    Как клевал я папиросу,
    чтобы бурою волной
    хлестануть по свежим росам,
    и мутился головой.

    Это всё - не запылилось.
    Если б так, я пыль бы стёр.

    Это - просто провалилось
    в пожирающий костёр.

    От костра немного света.
    И не видит в нём душа,
    как отец читал газету,
    улыбаясь. И дыша.

    5

    Облако казалось каравеллой,
    Ветер, если гладил, то по шерсти.

    "Это называется фавела", -
    после Клуба кинопутешествий
    так короновав задворки эти,
    обвожу вокруг себя рукою.

    Господи, когда ещё на свете
    так хлебнёшь нездешнего покоя!
    Ведь, пыльцой цветочною надушен,
    чтобы, упустив его, жалели,
    он пришёл тогда по наши души -
    ветерок из Рио-де-Жанейро.

    "Ребя, да оставьте это пиво
    и улыбки из блескучей стали.
    Чуете, блаженно и счастливо
    наши пульсы биться перестали,

    пусть на долю жалкую минуты.
    Это значит - полная свобода
    щуриться прекрасно-…бануто
    на прилив бесшумный небосвода."
    ..................................................
    Вот и всё. Теперь закрыта тема,
    снесена фавела, взяты парни.
    Только с той поры, хотя и немо,
    ничему на свете благодарней

    я не буду, чем "копакабане",
    этому синониму "однажды
    посетила городок кабаний
    пенная волна волшебной жажды".

    6

    Воздух хриплый, воздух драный
    болтовнёю воронья.
    А внутри воздушной раны
    обитаю мальчик-я.

    Витя мне сказал сегодня,
    переливши через край
    водки свежей новогодней:
    "Ты того. Запоминай.

    Ты - не наш. Не из шанхая.
    Не из пролетарских рож.
    И когда-нибудь охаешь
    всё, что хочешь, чем живёшь."

    "Никогда, - сказал я Вите, -
    чтоб мне с места не сойти.
    Я не .баный вредитель,
    а один из вас - шести."

    В общем, годы пролетели,
    оказался Витя прав.
    Мне такое шелестели
    голоса дремучих трав

    про Платона и Верлена,
    про глубины бытия,
    что не только Витю, Лену
    позабыл надолго я.

    Я кружился и глумился
    средь поэмок и поэз,
    и с поэтами ужился,
    и влюблялся в поэтесс.

    Да вот только стану с краю,
    на обочину сойду,
    слышу голос из шанхая
    в незапамятном году:

    "Ты не наш,смекаешь, Вадя
    Ты продашь нас и предашь.
    Бл.дью будешь."
    Стал я - бл.дью
    за словесный пилотаж.

    И довольно. Типа, хватит.
    Типа, хер через плечо.
    Стал печатный лист - кроватью.
    Вот и всё. Чего ещё.

    7

    Мы черноту казнили на костре.
    На корточках вблизи присело море,
    солёное и честное , как грех,
    правдивое и тёмное, как горе.

    "Ты, Вадя, эта, значит, навсегда
    туда, а мы навеки в жопе этой."
    "Черкни про нас поэму. Ты ж, балда,
    у наших тёлок вроде за поэта."

    И дышат в ухо мне и мнут плечо.
    И складно ладят крылышки на спину.

    Вот это, вправду, было горячо.
    И этой черноты мне не покинуть.

    "Ну что, ещё по полной, мужики?"
    От ё моё, не знал я, между прочим,
    что т а к бывают сочны и горьки
    глотки из горла и вдыханье ночи.

    "А помнишь, как нас Витенька месил?"
    "А помнишь , ты в Бразилию уехал?"

    Чего хотеть мне? Боже, дай мне сил
    не расплескать басков пацанских эхо.

    Чтоб эхом этим были мы полны
    и под кулачным бешенством волны.

    8

    Сидели и строгали воздух чинно,
    с него снимая стружку "Беломором",
    одиннадцатилетние мужчины
    за деловым обычно разговором.

    Хранимы связкой звонкою ключей,
    уменьем бить и убегать хранимы -
    дальневосточных адовых ночей
    чумазые , как небо, херувимы.

    Кружило время, сторожило нас,
    пугать пыталось местной образиной.
    А нам и самый немудрёный квас
    шибал в башку Бразилией Бразилий.

    Да, проиграли. И привыкли к "швах".
    Но,ё-моё, однажды мы сойдёмся,
    пусть призраки, но в белых, бля, штанах,
    на карнавале под нездешним солнцем.



    И чёрный голос в "нету их"клубится,
    но чернота им больше не с руки.
    Причудливая фауна Матисса,
    однообразью шмоток вопреки,

    пестрея, никогда не постареет
    и в Рай войдёт как в рану входит нож.
    Оставлены бухло и гонореи,
    и всё, что без привычки не поймёшь -

    без той привычки, что всего дороже
    дожившему до "хватит"пацану.
    ..........................................................
    Примеривайте ангельскую кожу.
    Осваивайте райскую весну.

    8b

    Как сладко было там и горько здесь
    фламенко кучерявого огня.

    Где звёздная мерцающая взвесь,
    друзья мои, простите ли меня?
    Обнимете и скажете "Загнул
    такую хрень!"А я скажу "Да что там!

    Вы помните, как там,на берегу,
    с усердием мальчишеской заботы
    барахтался прозрачный ветерок
    и шепелявил, трогая за плечи.

    Ещё собою не отметил рок
    ни наши лица, ни просторный вечер,

    которому, казалось, нет конца.
    А есть моя словесная окрошка."
    ......................................................
    Я близко, я у самого крыльца.
    Вы столько ждали.
    Ну, ещё немножко.

    P.S.

    И ночь и дождь, а вы ещё не спите.
    Авоська ливня многое вместила -
    и мамин креп-жоржет и папин китель
    и дрёму ежедневную вполсилы,

    особенно, когда шипел "жи-", "ши-"
    в корнях дождя запутавшийся ветер.

    "На счастье"бьются лужи. Из души
    исходят крылья и размах их светел.

    "Простите детство, шедшее иначе -
    Шопена шёлк и кукольность постели."

    Ну что сказать вам? Видите, я плачу,
    а разве вы не этого хотели?

    Давным-давно за вас кровавил ноздри,
    хоть вас моя отвага не манила.

    А наплевать! Ведь общим был наш воздух:
    и зимний хруст, и летняя малина.


    0 0

    Heinrih

    Геша (так мы его называли в редакции) работал со мной в "Молодежке"и потом в "Дне за днём". Он был журналистом, я корректором и немного тоже автором. Мы иногда сотрудничали в рубрике "Партия дураков Эстонии", которую он долго выпускал вместе с Колей Алхазовым и кем-то третьим, кого я, грешная, забыла - с чувством юмора у него было все в порядке.

    После его следы затерялись, разметало нас... Я не знала не только о том, что для него "последней точкой станет город Ло", но и о том, что Геша был настоящим лирическим поэтом! Смерть, конечно, все проясняет... Мне жаль, что я узнала так поздно - я непременно сказала бы Геше комплимент ну хоть в Фейсбуке...

    В Великий Пост я решила писать как можно меньше постов (каламбур). Это и есть тот исключительный случай...

    Грустное и приятное открытие...

    Прости, Геша, мое невнимание, прощай и до встречи в... Не помню, были ли мы на ты. Я немного отредактировала твое стихотворение. С кем теперь согласовать?

    А говорят, на родине снега,
    Метель, мороз и женщины под шубой,
    Готовые хоть к черту на рога,
    Но чтобы он с улыбкой белозубой
    Им приносил горячий шоколад
    И прочее, чтоб чуточку согреться,
    А после можно снова в этот ад,
    Где стынет кровь и ледяное сердце,
    А говорят, на родине февраль,
    Обрезанный, но все равно длиннее,
    Чем очередь из верящих в Грааль
    И тамплиеров в чреве Мавзолея,
    Нет вечности, сквозь пальцы все вода -
    Так убеждали Заратустру йоги,
    Когда зачем-то грызли провода
    Между добром и злом с Большой Дороги,
    Не спрашивай меня «Ну, как ты там?» -
    Нормально! Будни ветрены и склизки,
    Зато понятен - чаще по утрам -
    Секрет ухода чисто по-английски,
    Посредника же следует убить,
    Теперь пусть в третьем мире правит эго,
    Не провода, но тоже рвется нить,
    И больше нет ни родины, ни снега.

    Вот еще тут можно найти стихи Геши:

    http://stihi.lv/firsttour-baltic2013/28555-xeinrix-lamvolj-slovolozestvo.html

    И тут:

    https://www.stihi.ru/avtor/sosed1

    0 0

    Вообще-то яичницу не доела Ася. Ее ввиду тяжелой жизни с учебной нагрузкой я не заставляю поститься, хотя она нормально ест мои постные блюда и обходится без мяса.

    А вспомнила я, доедая-таки Асину яичницу, один эпизод с папой в детстве.

    Папа, как моряк, проводивший много времени вне дома, вполне мог приготовить себе и мне что-то простое. Яичница была одним из его любимых блюд, и он всегда делал ее с какими-то выдумками в виде помидоров или гренок. И умел поджаривать так, чтобы яйца оставались полужидкими. Однажды мы с папой в отсутствие мамы как раз приготовили на ужин яичницу (мне было лет 10-12). Было очень вкусно, и я не выдержала и вылизала тарелку.

    Тут папа ударил кулаком по столу!

    Поскольку мой папа никогда не был особенно грозным, я испугалась: наверное, сейчас отругает за плохие манеры!

    Но папа сказал:

    - Разве так надо вылизывать? Ты же половину оставила! Я тебе покажу, как! Надо хлебом вымазать и потом еще вылизать!

    Военное детство, в общем... Вот сейчас сделала все, как учил папа.

    0 0
    0 0
  • 03/19/14--17:32: post
  • Оригинал взят у th3в post



    0 0

    Gaslof-g

    Новопреставленный Игорь gasloff - 9 дней

    Внезапность и безвременность, конечно, всегда переживаются так остро. Такое было четыре года назад с нашей Татьяной (Игорь, кстати, помогал своему тёзке отцу Игорю как раз разобраться с последствиями Татьяниного дела), с моим другом Борей. Я сразу заметила внешнее сходство Игоря с Борисом. Те же темные волосы, зачесанные назад, умные серые (?) глаза, скорее всего у обоих небольшой рост, живой взгляд сквозь очки. Думаю, и разговаривали, и двигались они похоже! Еще порадовалась, потому что Бори не стало совсем недавно, и это был как привет.

    Ну, вот, оказывается, они похожи еще и тем, что ушли оба рано, хотя и по-разному...

    Посвящаю эти стихи Игорю. Хотя они были обращены совсем к другому человеку, когда я писала их год назад (я тогда считала, что эти стихи на границе любовных, а теперь думаю - нет, вполне христианские). А еще выясняется, что мои стихи очень легко (и часто как бы не по моей воле) меняют адресата.

    Больше я, похоже, ничего христианского делать не умею. Ощущение то же, что и с Борей: не уберегла. Хотя понимаю, что глупо, ведь даже знакомы были только виртуально, тем не менее четыре года назад обещала век за этого человека Бога молить, и плохо держала слово. Забывала поминать каждый день. Теперь не забуду.

    Как это все же больно. И страшно за остающихся! Иногда мне кажется, я ни на что больше не способна, кроме как ощущать боль (второе стихотворение цикла как раз об этом, но оно было здесь выложено раньше. Начинается "Если я не выйду завтра в Сеть, то не надо обо мне жалеть..."Опять же, как в воду глядела. Прощание блогера...).

    Ну, и дай Бог, чтобы больше такое не случалось с нашими друзьями.


    Молитва за друга

    Ты словно много лет уже знакомый,
    и с каждым днём – чем дальше, тем родней.
    И оттого, что я с тобой, как дома, –
    ты мне напомнил умерших друзей.

    Как будто все втроём сюда вернулись,
    и лучшее от каждого – в тебе.
    Но оттого, что всё же не проснулись
    они однажды – мне не по себе.

    Они – как неизвестные солдаты,
    и как за них, я за тебя боюсь.
    Бывает так, когда не аты-баты –
    уже война, – как на войне молюсь:

    «Не отними и этого, Всевышний,
    я знаю: где привязанность – там страх,
    а также где любовь – там третий лишний,
    не дай в заупокойных тропарях

    погрязнуть… Вместо этого любому
    несчастью Ты дорогу перейди,
    всё будет просто возвращеньем к дому,
    в котором от напастей огради,

    убереги хоть этого героя,
    в начале и в конце любого дня
    храни его, Господь – а я прикрою.
    Храни его, Господь – не для меня».
    19 04-8.06.2013


    0 0

    ***

    Мой кот лениво прикрывает лапой нос.
    На улице весна. Апрель, мороз.

    А я все думаю упорно: как же быть,
    признаться ли в любви? Бежать? Забыть?

    Пускай судья, какого в мире нет,
    нашепчет мне на ухо этот бред,

    что я наговорила сгоряча:
    «Читателя, советчика, врача…

    Не с тем мужчиной оказаться я хочу…»
    И вот немедленно за это я плачу:

    он появляется, но любит не меня,
    и аллергия на кота… и вся родня,

    конечно, встанет насмерть… и затем
    узнает муж… а я ещё ничем

    не согрешила, кроме текстов… но поэт,
    и не влюбившись, оставляет след.

    По-прежнему весна. Мороз, апрель.
    И за окном пейзаж, как акварель,

    всё в светло-синих сдержанных тонах.
    Пришёл рассвет. И отступает страх.

    9.04.2013

    0 0

    Решила, невзирая ни на какую занятость, к каждой памятной папиной дате набирать и выставлять в Интернет рассказ. Потом я их переиздам, Бог даст. Все это в докомпьютерную эпоху написано.

    Мне хотелось именно этот. Он оказался не в той книге, где я ожидала его увидеть. Написан через год после выхода первой книги «Свежая краска». И вошел в книгу «И дальняя, и дальняя дорога» (Таллин, 1979). Запомнился отрывок из рецензии: «Неудачен, на мой взгляд, рассказ «Память». Конечно, встречаются среди нас и пустышки Люси, и Лизы, видящие смысл жизни в любимой работе, но….» Что ж, такие вещи тоже вспоминать забавно. А мне этот рассказ нравится. В нем многое знакомо. Поставнино – это Остафьево, село под Москвой, где прошло детство папы и тети. По преданию, его назвали в честь первых слов, сказанных по прибытии Пушкиным (вроде в гости к Вяземскому ехал, там имение Вяземского сохранилось по сей день, у папы об этом где-то написано подробнее). Пушкин якобы сказал слуге, взявшему его чемодан: «Оставь его». Лиза очень напоминает мою тетушку, хотя имя и профессия у нее от моей бабушки. Саша Земский – реальное лицо, тетушкин одноклассник, я его поминаю – воина Александра. История про «естественные надобности» тоже была, а вопрос, что это такое, задала как раз тетушка. Кто в кого был влюблен, не знаю, но думаю, что любовную линию папа выдумал: не было в той школе мальчишек, не влюбленных в Свету Титову! И уж точно Света Титова ни по кому не сохла: все сохли по ней! Образ Люси, полагаю, собирательный. Сложившийся из наших московских гостей Или папа решил так подшутить над тетушкой, поменяв местами Лизу с Люсей? Эх, уже не спросить. Сашу тетя вспоминала очень часто, как и другого одноклассника, Юру, но жениха ее звали Мишей. Все эти солдатики погибли. И память – вот это точно про нее! Всегда помнила. В последние годы мы вместе поминали их 9 мая.

    Ростислав Титов

    ПАМЯТЬ

    Люся прислала письмо: «Говорят, ваш город – рай для туристов. Я не турист, меня интересует другое. Прошлым летом в Таллин ездили на своей машине Василевские, достали у вас чудесный вязаный трикотаж ручной работы. Наша машина на приколе. Виталий вернется из экспедиции после двадцатого. Придется мне добираться поездом. Смешно, Лизок, я жена летчика, а ни разу не летала на самолете. Наверно, трусиха. Сообщу отъезд телеграммой. Встретишь?»
    Лиза не получала Люсиных писем лет шесть, но ей так хорошо был знаком этот почерк – решительный, почти мужской. Все тот же почерк в букве «т» – три ровные черточки, прихлопнутые сверху геометрически правильной горизонтальной линией.
    «Я не турист…» Когда они кончали школу, в сорок первом году, Люся оповестила всех: «Буду геологом. Или моряком: ненавижу сидеть на одном месте». Она стала фармацевтом. Позапрошлым летом, навестив Люсю в Москве, Лиза спросила: «Тебе не скучно заниматься микстурами?» Люся расхохоталась: «Что ты! Я уже и забыла это. Зачем? Шестой год она не работала.
    Странная терминология: «Машина на приколе». Все-таки морем пахнет.
    Лиза дочитала письмо. На полях была приписка: «Да, в моду входит керамика. У тебя есть знакомство по этой части?»
    Ни трикотажных, ни керамических связей Лиза не имела. Вообще круг ее знакомств ограничивался школой и библиотекой. Еще Лембит… интересно, как его оценит Люся. Вроде бы достойно: Академия наук.
    Лиза вздохнула, вложила письмо в конверт. Как странно: Люся не написала ни слова про Поставнино – сорок минут на электричке. А школу они там кончили вместе, и Люся уехала оттуда позже.
    «И все-таки мне очень хочется видеть Люсю, – подумала Лиза. – Очень хочется». Саша тогда смеялся, говорил, что на Люсин нос у природы не хватило материала, - получился не нос, а недоразумение. Но, очевидно, это недоразумение было достаточно милым, потому что влюбился Саша именно в Люсю…
    Лиза сидит, думает, вспоминает. Окно открыто. Липы цветут, даже днем доносится их тяжелый и нежный аромат. В Поставнинском парке тоже цвели липы. Их было так много, и Саша усадил Лизу на лавочку и долго рассказывал про Люсю – какая она цельная, устремленная. Будто Лиза не знала. Он не сказал ни слова про любовь: разве можно в семнадцать лет произнести «люблю» даже перед лучшим другом. Он всерьез считал Лизу лучшим другом.
    Как тяжело пахнут липы… Лиза закрыла окно. Сейчас придут заниматься мальчики – у них переэкзаменовка на осень.
    Неужели Люся все забыла?..
    И на вокзале, и пока они добирались в такси домой, и в первые бестолковые минуты дома ни разу у Люси не вырвалась хоть ненароком столь обязательная при встрече друзей классическая фраза: «А помнишь…»
    Внешне она была та же – быстрая, звонкая и категоричная.
    - Как ты обходишься без ванной? Я бы теперь не могла. Знаешь, я сначала горевала: наш дом у «Сокола». Но теперь это почти центр. А твой район далеко от центра?
    Лиза улыбнулась.
    - У нас не те масштабы. Тут не центр, но до центра пешком пятнадцать минут.
    - Очень мило у тебя. Деревья под окнами.
    «Сейчас вспомнит что-нибудь», – подумала Лиза. – Только почему просто «деревья»?
    - Липы. Как в Поставнино, помнишь?
    Люся что-то мурлыкала, разбирая чемодан.
    - Да, - рассеянно сказала она. – Вот мои гостинцы.
    Сверток в голубой бумаге, яркая обувная коробка.
    - Венгерский ситец тебе подойдет – желтый фон. Тут босоножки. Таких у вас наверняка нет, итальянские. У тебя же тридцать шестой?
    Лиза кивнула.
    - Вот видишь, я все помню.
    Она потянулась к Лизе, обняла ее.
    - Вот тут у тебя родинка, за левым ухом. Сашка смеялся над ней: чёртов знак…
    - Давай обедать! – прервала ее Лиза. – Ты с дороги.
    - Ну, нет! Идем в кафе. Немедленно. Ваши кафе гремят на всю страну, жажду познакомиться.
    Они посидели часик в «Москве» и погуляли, обойдя предварительно десяток магазинов, и Лиза опять усомнилась, помнит ли Люся по-настоящему прошлое, и опять сказала:
    - А помнишь, как ты кормила ребят хреном с черным хлебом? Они пришли с лыж голоднущие, а у вас как раз ничего не оказалось.
    - Разве?.. Ах, да… Смотри, неужели у вас носят сарафаны?
    Лиза пожала плечами.
    - Это сарафан? Нет, наверное. Просто платье с лямочками. Пойдем пешком, немного покажу город.
    Дома Люся сказала:
    - Как долго у вас темнеет! Обида, не застала белых ночей. Давай спать. Страшно устала.
    Она быстро уснула. Лиза лежала на диване, смотрела в окно, липы и теперь, ночью, заполняли, казалось, весь мир своим нежным и тревожным ароматом.
    Еще день Люся провела в Таллине. Впрочем, день прошел не в городе – на пляже в Пирита.
    - Ничего, – подвела итог Люся. – Тьма-тьмущая народу. Я бы на твоем месте не выползала отсюда.
    Лиза поправила прическу – тугие черные косы затянуты вкруговую. Саша прозвал ее за косы «Наталкой-Полтавкой». Так и осталась эта прическа, пережив все капризы моды.
    - Времени нет, Людочка. Сейчас с мальчишками много работы.
    - Глупо. Прости меня, но глупо. Нельзя поощрять лодырей. Кажется, школа должна развивать самостоятельность?
    Люсина прическа – особенная. Для Лизы, конечно. Волосы будто приподняты снизу и держатся каким-то волшебством, легко и воздушно.
    - Мальчикам трудно, я обещала подготовить их по арифметике.
    Люся повернулась на бок и пристально, «со значением», посмотрела на Лизу.
    - Лизочек, это не пример для подражания. Неужто у тебя нет никаких более естественных желаний?
    Лиза засмеялась – ей вспомнилась одна поставнинская история.
    - «Часовой не имеет права отлучаться с поста даже по естественным надобностям…»
    Люся покраснела, даже под загаром заметно.
    В девятом классе, в сороковом году, услышав эту суровую фразу, Люся смиренно подняла руку и спросила у военрука: «А что такое естественные надобности?» все грохнули, а Саша поднялся и ужасно серьезным тоном заявил: «Василь Василич, мы ей после объясним». Он вывел Люсю в школьный двор и показал на выкрашенное известкой сооружение: «Вот!» Саша был артистом, собирался в студию Завадского.
    - Это нечестно, Лизок. Не смей вспоминать о моих поражениях. Ведь в конце концов я по…
    - Пошли! – громко сказала Лиза. – От солнца уже нет толку.
    Люся тогда победила. Зачем вспоминать?
    Лиза так и не упомянула о Лембите, но и не заговаривала больше о прошлом.
    Они достали немного керамики – настенную вазочку, блюдо и еще какую-то вазу, похожую на похудевшую цаплю.
    - Зеленый или салатный цвет, – были последние слова Люси, когда поезд уже тронулся. – Запомнишь? У тебя была хорошая память.
    Это про кофточку, заказ Люси. Надо достать ей зеленую или салатную кофточку ручной работы.
    Лиза пошла с вокзала пешком. Паровоз вдали засвистел тонко и зовуще, лязгнули буфера. Звуки дальних дорог.
    У рекламного щита на площади Лиза остановилась. Люся права, нельзя жить такой домоседкой. Неестественно. «Завтра пойду в „Эстонию”».
    Эту эстрадную певицу Лиза знала. Поет между прочим, а вообще играет в драме и в кино. Хороший голос.
    Лембит? Позвать его? Он будет очень рад, если позовет, но не хочется почему-то… Нет!
    «Как меняет людей искусство», – подумала Лиза в зале.
    В фильмах актриса была моложе и тоньше, и красивее. Сосед слева, юный лейтенантик, разочарованно прошептал что-то своей спутнице.
    Как меняет людей настоящее искусство!
    Актриса пела сначала итальянские песни. «Мальчишка» – совсем затасканная вещица, а у нее получилась целая яркая новелла, кусок жизни, и этот «глупый и смешной Ромео»… его нет на эстраде, но будто он стоит тут и дуется, и глотает слезы. «Чучарелло», ослик, топает по горной знойной дороге, и вдруг – мимолетное быстрое движение рук, бесконечно верный, итальянский жест. Бедный ослик подпрыгивает, получив взбучку от оскорбленной хозяйки. «Купите фиалки!» Никто не хочет покупать, девочка безнадежно просит: «Купите…»
    Юный Ромео слева очарован, отбил ладони, кричит: «Браво!» Его спутница косится сердито и ревниво.
    Вышел конферансье. Артистка отстранила его легким движением и объявила сама:
    - «Москвичи».
    Лиза вздрогнула.
    Почему так сразу? «Москвичи» на афише значились во втором отделении.

    В полях за Вислой сонной
    Лежат в земле сырой
    Серёжка с Малой Бронной
    И Витька с Моховой.

    На Моховой старое здание университета. Серёжа Петров из их класса собирался поступать туда на физмат. Арон Григорьевич, математик, говорил: «Такая ясная голова рождается раз в столетие».

    А где-то в людном мире
    Который год подряд…

    «Их матери не спят», – шепотом торопится докончить Лиза. – Приеду – сразу пойду к Антонине Павловне».

    Свет лампы воспалённой…

    Сейчас в Поставнино электричество, давным-давно. А сорок первый год они встречали в школе, мобилизовали все домашние лампы. Саша читал отрывок из поэмы Кирсанова «Ночь под Новый век», напечатанной в «Комсомолке».

    Друзьям не встать…

    Как звенит этот голос, и слезы блестят на ресницах… Неужели это только игра?

    …в округе
    Без них идет кино…

    Лиза закрыла глаза. И снова прошептала, опережая артистку: «Я не замужем, Саша».

    Девчонки, их подруги,
    Все замужем давно.

    Сейчас конец, последняя строфа…

    Но помнит мир спасённый,
    Мир вечный, мир живой
    Серёжку с Малой Бронной
    И Витьку с Моховой.

    Конец. Люди хлопают, кричат. Певица вытирает платком глаза – настоящие слезы.
    - Антракт! – объявил мужчина в синем комтюме.
    Люди встают, стучат сиденьями кресел. Лейтенант держит девушку за руку, их пальцы переплелись. Они идут к выходу, и он говорит: «А что? Здорово?»

    Он тоже из спасенного мира – и он, и его милая, и Лиза, и эта певица, которая так талантливо плакала только что. И Люся. Все они должны помнить.
    Лиза пошла в парк. Снова липы, снова их тяжелый аромат. Море спит. Белые ночи кончились, но еще не стемнело. Зеленоватое светлое небо над морем. У них в классе тоже были свои «моряки». Вася Старченко хотел стать моряком – и стал. Под Новороссийском его катер наскочил на мину.
    «Так же нельзя», – говорит себе Лиза и встряхивает головой.
    Но кто-то должен помнить все! Всех. Каждую их улыбку, каждое слово, – тогда они оживают. А Люся сказала ей: «Это не пример для подражания».
    Никого нет рядом. Лиза тихо улыбнулась и смутилась. Очень интересно: оказывается, можно смущаться наедине с собой. Никого нет рядом, и никому она не признается, что действительно помнит каждое Сашино слово.
    Оставалось два дня до победы, и Саша вернулся бы в Поставнино. К Люсе.
    Пусть к Люсе. К своему Завадскому, к маме – к Антонине Павловне, к людям. К жизни. Оставалось два дня – и случайная пуля…
    Какая длинная дорога – через парк, по бульвару, мимо школы, на площадь – к дому.
    Далекий свисток паровоза, - будто зовет и обещает, что можно все догнать, все вернуть. Пахнут липы, сладко и тревожно…
    «Позвоню Лембиту. Неужели он не поймет? Поймет, он чуткий, умный. Скажу, что надо срочно».
    Лиза думает это уже на другое утро. И смотрит на мальчиков. Они решают задачку. Витя высунул язык – тяжко. Серёжа явно уже решил, быстро оглядывается и под столом тычет друга в бок: как у тебя?
    Витька и Серёжка. Вдвоем им двадцать два. Двадцать два было Саше в сорок пятом…
    - Хорошо, мальчики! На сегодня хватит. Завтра будем заниматься три часа. В пятницу я уезжаю.
    - Куда, Елизавета Семеновна?
    Серёжка обрадовался, что она уезжает: на футбол останется больше времени.
    Лиза понимает Серёжкины мысли и улыбается.
    - Я же в отпуске. Вы уже неплохо подготовились. Надо привыкать к самостоятельности.
    - Вы на курорт?
    Спрашивает Виктор, его мама в Ялте.
    - Нет, ребята. Хочу повидать школу, в которой когда-то училась. Может, и старых друзей найду.

    1962

    0 0

    http://www.pravoslavie.ru/put/52919.htm

    Если не удается быть на этой длинной службе, можно послушать онлайн. По этой метке, думаю, можно найти в моем жж и Царские Часы (а может, и без жж можно).

    0 0
    0 0

    http://strana.lenta.ru/ukraine/father.htm

    Прошу молитв о новопреставленном протоиерее Михаиле!

    0 0

    https://www.youtube.com/watch?v=dUGEsTwfnjM

    Вижу, что всем ближе песни типа "Родник".

    А мне - глубоко богословские и монашеские.

    И в любом случае интересно, как мы вроде как общаемся все эти дни после Пасхи с поэтом-затворником. Надо бы его поминать начать!

    Совершенно уникальный поэт - хотя все поэты уникальные, но не все - истинные христиане. А он - и то, и другое.

    0 0

    Передача "Угол отражения"на Радио 4

    http://r4.err.ee/runadal?ltime=16&paev=6#

    Сама книга

    Svetlan_kniga

    Юля Гончаренко, с которой мы работали вместе в прежние хорошие времена и которая верстала книгу, предложила не склонять имя Светика, чтобы его снова не обозвали Светланой:) Так я и делаю. Хотя Светик никогда не был против называния себя Светой!

    На презентации снова образовалось нечто вроде поминок. Или вечера "Между черемухой и сиренью". Мне пришлось явиться туда с аппаратом для мониторинга работы сердца, который мне поставили на сутки. Так и читала стихи вся в проводах (Ася сказала: "Ты можешь побыть киборгом"). Интересно, что покажет прибор - что было с моим сердцем, когда я вспоминала Светика и читала "Элегию"?

    0 0

    Купила вчера флакон валерьянки (недешево, но не дороже ж водки). Тетушкин рецепт! История была такая: приходит к адвокату Титовой дамочка вся в растрепанных чувствах, зареванная, трясущаяся, подавать на развод. О деле меж тем говорить не в состоянии, бессвязно захлебывается: "Он меня... А он у меня... А я без него... " (типа, пропаду).

    Адвокат Титова (боюсь, что немного феминистка, по тем временам мягкий вариант, - ну, в общем, женщина, убежденная, что без мужика прожить можно) характерно выпрямляется в своем кресле и заявляет:

    - Я вас буду обслуживать, только если вы купите сегодня же флакон валерьянки, будете пить двадцать капель три раза в день, через две недели приходите, будем начинать дело (надо думать, с разделом).

    Дама сначала повозмущалась, мол, не адвокатского ума совет...

    - Дней через десять, - рассказывала тетя, - пришла ко мне уже совсем другая женщина. Глаза ясные, руки не дрожат, плечи распрямлены! Говорит, знаете, помогает!

    0 0

    Милый друг, ты, верно, влюблён,
    раз меня считаешь красивой.
    Это, видно, чудесный сон:
    наяву мне не быть счастливой.

    Только вот какая беда –
    невозможно поверить чуду:
    ведь красавицей никогда
    не была – и уже не буду.

    Хоть и рядом твоя рука,
    не смогу я признаться, открыться.
    Это если издалека
    посмотреть – молодая; на джинсах

    бахрома, на коленке – дыра
    (только ногу сводит от боли…).
    Мне давно отвыкать пора
    от наивной девичьей роли.

    Мне пора возделывать сад
    (ну, хоть дом привести в порядок).
    Только ты меня видеть рад
    посреди невсполотых грядок.

    Но со временем ты поймёшь,
    каково любить поэтессу:
    через год во мне не найдёшь
    ни признания, ни интереса.

    Не ругай меня, не суди:
    мы по-глупому сердцем влипли.
    Лучше в церковь мою приди,
    погляди на строгие лики.

    И тогда ты увидишь сам:
    это лето сделало с нами.
    Потому не лучше ли нам,
    милый друг, остаться друзьями?

    Так сама себе говорю
    (хоть немного к тебе обращаюсь),
    и за слабость себя корю,
    и прощаюсь, и не прощаюсь.

    0 0

    (Не слишком веселый рассказ, но вот к первой годовщине захотелось мне его выложить. Вторую часть папа, конечно, выдумал.)

    Итак, я сидел перед телевизором и огорчался. Мое любимое «Динамо» играло бездарно: казалось, футболисты с белой полоской по низу трусов никак не могли проснуться после сладкого послеобеденного сна, предусмотренного жестким спортивным режимом, и даже вездесущий Гершкович предпочитал рекомендованный светилами медицины бег трусцой.
    На двадцать третьей минуте второго тайма в прихожей раздался длинный настойчивый звонок. Жена гладила на кухне, но я все-таки подождал полминуты: а вдруг она проявит свойственные ей высокие моральные качества и самопожертвование?
    Когда звонок залился вторично, жена крикнула из кухни:
    - Ты что – оглох?
    Игроки вяло катали мячик. Угроз воротам – ни динамовским, ни торпедовским – не было никаких. Я поднялся и пошел в прихожую.
    На лестничной площадке стояла девочка лет семи, прижимая левой рукой к сердцу котенка, такого же светло-пушистого, как ее волосы.
    Я подумал, что ее зовут Катей. Очень она была похожа на какую-то обобщенную Катю. Хотя, возможно, мне это показалось потому, что я люблю это имя почти так же, как имя Ольга (Оля – моя дочка, которая уехала в пионерский лагерь).
    - Тебе кого? – спросил я.
    - Возьмите его, пусть он побудет у вас, – сказала девочка, протягивая вяло висевшего у нее на руке котенка, и я понял, что Кате хочется плакать.
    - Зачем он нам? – удивился я. – У нас уже есть кошка. Ее зовут Дуней. Сейчас она гуляет во дворе – черная, с белой грудью и животом.
    - Возьмите, – без надежды повторила Катя.
    - Это чей котенок? – поинтересовался я.
    - Мой!
    - Так отнеси его домой.
    - Мама не разрешает. – В голосе Кати прозвучала вековая тоска.
    - Она что – выгнала его?
    Ситуация мне все еще не была ясна.
    - Она не знает. Мне его подарили.
    - Кто? – Меня все более покоряло мужество Кати, стойко преодолевавшей страстное желание разреветься.
    - Там, – неопределенно кивнула через плечо девочка. – Во дворе.
    - А, так он чужой!
    - Нет! – Катя тряхнула головой. Он мой.
    Я оценил ее чувства и неуверенно посоветовал:
    - Ну, ты хорошенько попроси маму…
    - Я просила: пусть мы возьмем кого-нибудь, котенка или собаку…
    - А мама ответила: от них грязь и зараза? – На сей раз я говорил весьма уверенно.
    - Да. Они линяют, шерсть оставляют везде. Ковер пачкают. Мама говорит: я и так у вас прислуга.
    Я вздрогнул от этой знакомой фразы.
    - Так зачем же ты его взяла?
    Катя снова прижала котенка к сердцу.
    - Его выбросить хотели. Он хороший, голодный очень.
    Мне почему-то вспомнился Достоевский: хороший, так как голодный.
    - Прости, девочка. – Назвать ее Катей я так и не решился. – Нам хватит одной кошки.
    - Возьмите. Я утром его обратно заберу.
    Она посмотрела полными слез глазами.
    - Я покушать ему принесу…
    Как она догадалась, что я с детства имею эту слабость – жалеть маленьких и беззащитных созданий?
    Я молчал, хотя уже начал чувствовать себя негодяем.
    - А там кто живет? – с внезапной надеждой спросила она, очень быстро, торопливо даже.
    Я сообразил, что заторопилась она по двум причинам: чтоб я не успел закрыть дверь и чтоб она сама успела спросить, пока не расплакалась.
    - Там живет девочка Наташа. Но ей мама тоже не разрешает приводить животных. А в той квартире есть собака, щенок пуделя. А здесь, напротив…
    Я смолк. Напротив животных не было и маленьких детей тоже, но хозяйка той квартиры однажды выгнала за порог вернувшегося после дальнего морского рейса мужа за то, что он плохо вытер у входа ноги.
    - Я туда, ладно? – Катя показала на дверь, за которой жил маленький пудель. – Мурзик еще не умеет царапаться. Я туда, ладно?
    Мне стало нехорошо. И я отвернулся. И совершил, наверное, две самых больших подлости в жизни.
    Во-первых, я подавил в себе желание забрать у Кати серого котенка, найдя сразу и самооправдание: наша Дунька («Моя красавица!» - говорила жена, любовно глядя на спящую кошку) будет оскорблена.
    Во-вторых, я сказал Кате, стараясь не смотреть ей в глаза:
    - Да. Позвони туда. Может, и возьмут его до утра.
    Нет, была еще третья подлость. Я закрыл дверь, не дождавшись неминуемого отказа соседей принять на ночевку Мурзика.
    - Кто это? – спросила из кухни жена, и я ответил небрежным голосом:
    - Девочка какая-то. Просила оставить до утра приблудного котенка.
    - Так взял бы! – быстро сказала жена, и я промолчал.
    И подумал, что мне повезло с подругой жизни. Ведь и Дуньку жена подобрала во дворе – брошенную кем-то, одинокую.
    Я узнал о новом члене семьи, получив в дальнем море радиограмму: «Дома появилась веселая Дуня». И когда с чемоданом вошел через эту же дверь и увидел взъерошенную фигурку с горящими отвагой желто-зелеными глазами, то сказал: «Ну, здравствуй». И протянул кошке руку, а она подняла мягкую толстую лапу и смело положила на мою ладонь.
    Когда я вернулся к телевизору, динамовцы уже сквитали гол, но меня это не слишком обрадовало.
    А вечером я долго не мог уснуть, все думал и гадал, как там обошлось у Кати дело с ее котенком.
    Уже начинались белые ночи, сквозь щель в занавеске окна проглядывало прозрачно-светящееся небо. И мне подумалось почему-то о космосе – как там холодно и пусто, и одиноко, и на миллиарды миллиардов километров нет ничего живого. Живое только здесь, у нас, на Земле.
    Тут за окном потемнело, и зашелестел по стеклам, по крыше холодный, как всегда в это лето, дождь.

    *
    Когда Катя вышла из дома на улицу, она все еще не плакала. Котенок не шевелился, пригревшись у нее на груди, и девочка чувствовала, как в его хилом теле ровно и часто стучало.
    Катя подошла к своему подъезду. Ей оставалось подняться на второй этаж и позвонить. Но сначала надо было оторвать от груди котенка и положить его на землю.
    Катя заплакала – беззвучно, осторожно, чтобы не потревожить котенка. Однако она не могла сдержаться и несколько раз всхлипнула.
    Мимо проходили люди.
    Сначала прошли три веселых мужчины средних лет. Они просто не заметили Катю, один громко сказал: «Ну, мы дали сегодня!»
    Затем в обнимку, шаркая подошвами по асфальту, прошли парень и девушка с одинаковыми длинными волосами, и девушка сказала: «Смотри, она плачет!» А парень засмеялся и запел: «Девочка плачет: шарик улетел…»
    Еще прошла старушка с авоськой, взглянула и ворчливо буркнула под нос: «Вот люди – так поздно детей отпускают!»
    Катя стояла и плакала. Над крышами домов угасало небо. Слева, с запада, надвигалась черная страшная туча.
    Катя вытерла свободной правой рукой слезы и повернулась спиной к дверям своего дома.
    В заднем дворе продуктового магазина громоздились пустые картонные ящики. От густой листвы большого каштана и нависшей крыши старого сарая здесь было темно и жутко. Орудуя одной рукой и ногами, Катя сдвинула два ящика и уселась на них.
    Она сидела так и, успокаивая и поддерживая сама себя, тихонько шептала котенку: «Спи, Мурзик, спи!»
    Прошло два часа. Кате захотелось и расхотелось есть, и временами, когда в темном закоулке раздавался какой-нибудь звук, становилось так страшно, что она крепко закрывала глаза, но потом она привыкала к страху и осторожно открывала глаза, а в теплом теле Мурзика все так же ровно и четко стучало.
    А потом тревожно зашептались листья над головой Кати, зашелестела и сдвинулась груда картонных коробок. Налетел ветер.
    В углах двора клубились, сгущаясь, тени, и Кате казалось, что там оживают, начинают шевелиться неведомые дикие чудовища.
    Она судорожно прижала котенка. Мурзик пискнул и выпустил тонкие немощные коготки, и это как-то успокоило девочку.
    - Не бойся! – сказала она погромче. – Сиди тихо. Мама утром уйдет на работу, я тебе поесть принесу.
    И тут же Катя услышала мамин голос. Оттого что он был не сердитый, а отчаянный, полный беспокойства и тоски, этот голос не испугал ее – наоборот, обрадовал, такой родной голос, появившийся, чтобы спасти их.
    - Катя, Катюша, Катюша! – звала мама совсем близко.
    - Я здесь, мама, я здесь! – закричала Катя, вскакивая.
    - Где, где… Почему ты… сюда? – Мама задыхалась.
    Она была уже рядом – обняла Катю и тотчас вскрикнула:
    - Что такое… Катя, что у тебя?
    Катя молчала, опустив руки, и котенок повис у нее на плече, поджав голый, как у крысы, хвост.
    - Кошка? – теперь в голосе мамы не было страха, только брезгливость и негодование.
    - Брось, выбрось…
    Мама схватила котенка. Он зашипел.
    Мама рванула его в сторону, и когти Мурзика царапнули Катино плечо.
    - Ой! – вскрикнула Катя. – Больно!
    Мама оторвала наконец котенка и швырнула вниз. Он скатился по упавшему набок ящику, прижался к его гладкому борту, затаился.
    - Он меня поцарапал! – плаксиво сообщила Катя.
    - Ах, так! – Мама нагнулась, высмотрела место, где прятался Мурзик, и изо всех сил ударила туда носком туфли.
    С коротким, сразу прервавшимся криком котенок отлетел к стене сарая и шлепнулся об нее.
    - Идем домой, милая, ох, боже, я вся измучилась! – Мама обняла Катю и повела к выходу из двора.
    - Гадкий! – крикнула сквозь слезы Катя. – Еще царапается!

    *
    Я ошибался, думая, что космос пуст на миллиарды километров. Как раз в этот момент над нами, там, где уже нет воздуха и не может быть никакой жизни, пролетали люди.
    Земля под ними, не освещенная Солнцем, лежала в черноте, и люди направили вниз жерло чуткого инфракрасного прибора. На маленьком экране квадратиками, прямоугольниками и овалами светлели участки, более теплые, чем соседние. Прибор улавливал тепло.
    Это был новейший, очень чуткий прибор, и люди, если бы захотели, могли бы заметить нагревшуюся за день крышу продуктового магазина и крошечное, едва светящееся пятнышко рядом.
    Котенок умирал, но в нем, затухая, еще билось маленькое горячее сердце.

    1976

    Из книги "И дальняя, и дальняя дорога"

older | 1 | .... | 3 | 4 | (Page 5) | 6 | 7 | 8 | newer